July 15th, 2017

Невежество и антисоветский фанатизм против логики американского сенатора.

Оригинал взят у kssnn в Невежество и антисоветский фанатизм против логики американского сенатора.
Увы и ах( Чем дольше агонизирует капитализм, тем меньше наблюдается действительно достойных уважения представителей человечского общества... Я даже возьму на себя смелость утверждать, что с середины 20-го века интеллектуальный уровень начал повсеместно просто "рушиться" по сравнению с ...

Оригинал взят у d_clarence в Невежество и антисоветский фанатизм против логики американского сенатора.
Если поменять "антисоветский" на "антироссийский", то наши современные дипломаты смогут найти тут много актуального и полезного.

Был такой известный сенатор от Айовы - Смит Уайлдмэн Брукхарт (Smith Wildman Brookhart). Эталонный успешный американец по понятиям начала 20-го века: блестящий юрист, солдат, бизнесмен и республиканец. Во всех областях играл по-взрослому: окончил два университета, имел свою практику в родном штате, дрался в Американо-Испанской и Первой мировой войнах (дослужился до подполковника с очень редкой для будущего политика воинской специальностью - снайпер), в 1920-1930-х неоднократно избирался в Сенат. Дружил с Гувером и обеспечивал юридическое сопровождение его финансовых проектов (на чем сколотил состояние). В 1923 году был послан в составе объединенной комиссии Сената и Конгресса для проверки деятельности АРА в СССР. Для нас дорог тем, что сыграл довольно значимую роль в официальном признании правительством США Советского Союза в 1933 году.



К 1932 году в США даже законченные тупицы поняли, что откладывать признание СССР уже никак нельзя - Англия, Германия, Япония, Франция и Италия уже вовсю юзают советский рынок наплевав на свои принципы. Мешали двигать дело газетные стереотипы, антисоветские штампы и глотающие все страшилки про злых большевиков фанатики. И таких, благодаря размаху американской прессы, было очень и очень много. Брукхарт был как раз одним из первых, кто со страниц газет и журналов стал пытаться переломить общественное мнение.

11 августа 1933 года Брукхарт получил письмо от преподобного Джона Генри Хопкинса, политика и авторитетного проповедника из Балтимора. Хопкинс происходил из очень известной семьи и к его мнению прислушивались. А Преподобной уснуть не мог не прочитав очередной эмигрантской страшилки. Когда он прочел в газетах выступления Брукхарта, у него бомбануло примерно как у некоторых товарищей в комментах к постам о революционерах. Письмо представляло собой классический вопль: "Как вы можитиии!! Нельзя договариваться с упырями, убийцами, осквернителями святынь и богохульниками! Только убивать!". Ну, вы сейчас сами все увидите. Брукхарт взял на себя труд ответить на это. В ответе он цитирует Хопкинса - найдете много знакомого.

Письмо будет с пропусками, оно длинное. Полный текст можно прочитать в "Историческом архиве" №2 за 1960 год на с. 105-110. Брукхарт, еще раз, ни разу не коммунист - он республиканец до мозга костей.
"18 августа 1933 г.
Я только что получил Ваше чрезвычайно невежливое письмо от 11 августа, направленное в мой адрес в Вашингтон, Айова. Быть может, мне следовало бы, исходя из чувства достоинства, совершенно не отвечать на такое письмо, но я лишен такого чувства достоинства и заключаю, что Вы искренни в своих неистовых предрассудках, и поэтому хочу Вам дать вежливый и прямой ответ.

Персонально я стою за признание России со времени моего посещения этой страны в 1923 году не только в целях торговли, но во всех других соответствующих правительственных целях. Вы говорите, что их правительство - это наш враг, но я нашел его самым дружественно к нам расположенным правительством из всех 15 правительств, которые я посетил в Европе, а они были дружественны "с головы до пят". Я говорил с лицами в наивысших инстанциях и разговаривал с самыми рядовыми крестьянами в их избах, причем все мои разговоры велись через царских переводчиков (далее он поясняет, что "царские" - это значит получили профессию еще при царе и не симпатизирующие советской власти)

Вы говорите: "Эти еврейские и русские фанатики относятся с явным антагонизмом к каждому параграфу нашей национальной конституции. Сочувствующие им в нашей стране - это враги почти всего того, что начертано на нашем знамени".
Давайте взглянем на факты, как они есть.
Наше правительство - это революционное правительство. Оно начало свое существование с революции против короля. Их правительство - это революционное правительство, которое начало с революции против царя, который был родственником английского короля. Итак, разница между возникновением обоих правительств небольшая.
Collapse )


"Ни хао, та-ищ Ленин!"

Оригинал взят у d_clarence в "Ни хао, та-ищ Ленин!"
Караульный Смольного, Павлоградский гусар, помощник командира разведки 36-го полка, 6-й дивизии Первой Конной армии Ли Фу Цин


Участник штурма Зимнего, первых боев красных Павлоградских гусар, после ранения, в составе отряда красных казаков, рубился с белоказаками на Дону, в составе Первой Конной рубился с поляками на Польском фронте и врангелевцами, штурмовал Перекоп. Был четыре раза ранен. После четвертого ранения поступил на курсы красных командиров в Москве. Стоял в почетном карауле у гроба Ленина.
В 1926 году вернулся в Китай, участвовал в китайской гражданской войне, возглавлял партизанский отряд во время японской оккупации. После войны - на партийной работе в Синьцзян-Уйгурском автономном районе.
В 1957 году, по приглашению ветерана Первой Конной Леонтия Дрожжина, приезжал в Киев, где дал интервью местным газетам, еженедельнику "Украина" и китайскому агентству Синьхуа и породил два "мэма", которые в последствии не раз перепечатывали, дополняли и литературно обрабатывали.

Первый мэм лег в основу стихотворения о китайских воинах-интернационалистах. Ли Фу Цин и еще три китайца, работавшие грузчиками на железной дороге, одними из первых записались в Красную гвардию во время Корниловского мятежа.
Проверенных в деле и дисциплинированных китайцев поставили в караул Смольного. Когда китайцы впервые увидели Ленина, Ли громко скомандовал караулу: "Смирно!". Ленин стал расспрашивать кто они такие и откуда. Спросил как будет по-китайски "здравствуйте", "кушать" и "пить чай".
В следующий раз, когда Ли, приветствуя и беря на караул, только приготовился кричать "смирно!", Ленин быстро закричал и замахал рукой: "Ни хао, ни хао!". Китайцы опешили и тоже ответили "ни хао".
Впоследствии, при виде Ленина, китайцы брали на карул и кричали: "Ни хао, та-ищ Ленин!".

Второй мэм:
"- Русские красноармейцы очень удивлялись тому, что мы стреляем сидя, поджав под себя ноги. "Зачем сидите, - уговаривали они нас, - зачем подставляете себя под пули? Ложиться надо".
Но мы не слушались. Нам сидя было удобней: видно куда стреляешь, попала твоя пуля или не попала. Совсем другое настроение бывает, когда знаешь, что день не пропал даром - ты сразил еще одного врага".

О Ли Фу Цине вспоминали:
в журнале "Дружба народов" 11, 1957,
в книжках: Лю Юн-ань "Люди интернационального долга", М., 1959
и Г.Новогрудский, А.Дунаевский "Товарищи китайские бойцы", М., 1959.

К вопросу о философской дискуссии 1908-1910 гг.

Анатолий ЛУНАЧАРСКИЙ
К вопросу о философской дискуссии 1908-1910 гг. [1]


В моей уже долгой жизни и в моей довольно обширной литературной деятельности имеется немало ошибок, среди которых есть и серьезные.

Но самая моя большая ошибка - это именно та, с которой связаны опубликованные в первой книге «Литературного наследства» материалы из протоколов совещаний расширенной редакции «Пролетария»[2]

Самое воспоминание об этих ошибках, которые заслужили немедленного и строгого осуждения партии в лице редакции «Пролетария», для меня, конечно, достаточно тягостно. Но мы имеем здесь дело со страницей истории партии, страницей, на которой я играл столь невыгодную для меня роль, но все же по-своему ценной в связи со всей ситуацией тех годов.

Как раз та эпоха была для меня эпохой аккумуляции всевозможных ошибок. Очевидно, я еще ни в какой мере не изжил в себе интеллигентского ошибочного мышления и чувствования, что сумели сделать столь много товарищей, так же, как и я, принадлежащих по происхождению к интеллигенции, но вставших уже тогда обеими ногами на пролетарскую почву.

Всю совокупность тогдашних заблуждений я теперь прекрасно понимаю именно как результат таких мелкобуржуазных интеллигентских наклонностей, заставивших меня пойти по неправильной линии - прочь от того твердого и светлого ядра партийной теории и партийной практики, которым руководил Ленин. Не разделяя эмпириомонистической философии Богданова, я тем не менее был близок к ней и во всяком случае не стоял ближе к партии, чем Богданов, в философском отношении, поскольку старался внести в марксизм совершенно чуждые ему элементы махизма, эмпириокритицизма. Рядом с этим (и, конечно, в глубокой связи с этим) я примкнул к Богданову и в политическом отношении, разделяя ложную политику ультиматизма.

Но самым ложным шагом, который я тогда сделал, было создание своеобразной философской теории, так называемого богостроительства.

В период поражения революционного движения 1905 года я, как и все другие, был свидетелем религиозных настроений и исканий. Под словом «богоискательство» в то время скрывалась всевозможная мистика, не желавшая компрометировать себя связью с уже найденным богом той или другой официальной религии, но искавшая в природе и истории этого несомненно мироправящего бога.

Я напал на такую мысль: конечно, мы, марксисты, отрицаем существование какого бы то ни было бога и искать его нечего, потому что нельзя найти несуществующее.

Но все же мы окружены огромным количеством людей, находящихся под известным обаянием религиозных запросов. Среди них есть такие круги (в особенности, как я думал, крестьянские), которым легче подойти к истинам социализма через свое религиозно-философское мышление, чем каким-либо другим путем.

Между тем, рассуждал я, в научном социализме таится колоссальная этическая ценность; его внешность несколько холодна и сурова, но он таит в себе гигантские сокровища практического идеализма. Так вот надо только суметь в своеобразной полупоэтической публицистике вскрыть внутреннее содержание учения Маркса и Энгельса, чтобы оно приобрело новую притягательную силу для таких элементов.

Руководствуясь этим фальшивым настроением, я написал ряд сочинений (среди них большой двухтомный труд «Религия и социализм»), в которых раскрывал научный социализм как шествие человека через социальную борьбу, науку и технику по направлению к все более неизмеримой власти над природой. Бога нужно не искать, толковал я, его надо дать миру. В мире его нет, но он может быть. Путь борьбы за социализм, т. е. за триумф человека в природе, - это и есть богостроительство.

Правда, я в своих книгах тщательно указывал на то, что социализм, который я трактовал как наивысшую форму религии, есть религия без бога, без мистики, но на самом деле вся концепция представляет собой что-то вроде упрощенного фихтеанства, приспособленного к полуматериалистическому способу выражения.

Контроль партии скоро заставил себя чувствовать. Субъективно он был для меня крайне неожиданным. Когда в «Пролетарии» появилась статья «Не по дороге»[3], я был глубоко огорчен и раздражен.

Субъективно мне казалось, что я делаю полезное для партии дело, и некоторое время я продолжал сопротивляться, настаивая на том, что моя концепция есть тот же марксизм, только одетый в особые одежды, рассчитанные на эффект в определенной среде, и что мои определения социализма, мое выражение «богостроительство» нисколько не лишают мою концепцию характера самого последовательного атеизма.

Когда человек партийный хочет защищать сваю заведомо ложную точку зрения, он со ступеньки на ступеньку катится ниже. Моя статья во второй книжке «Литературного распада» была чрезвычайно неудачна со всех точек зрения. Она была полна раздражения и попыток апеллировать к «свободе мнения и творчества» в партии, к «широкому» пониманию марксизма против «узкого» и к тому подобным дряблым, опасным тенденциям борьбы с точными и ясными границами партийности, за гнилой либерализм для себя и для других, таких же «блуждающих искателей».

Партия не могла не реагировать на это при любой обстановке. Но сюда привходили и некоторые причины, заставлявшие партию обратить на мои тогдашние, быть может лишенные какого-либо серьезного значения, книги обостренное внимание.

Во-первых, я составлял часть группировки впередовцев, которая, чем дальше, тем больше, означалась как нетерпимая в общебольшевистской фракции. Во-вторых, меньшевики уже начали пользоваться философскими ошибками впередовцев, в том числе и моими грубыми заблуждениями, чтобы бросать тень на всю большевистскую фракцию[4].

Само собой разумеется, все постановления расширенной редакции и все другие акты, которые большевики-ленинцы предприняли против моих выдумок, были глубоко справедливы и выражали историческую необходимость. Все же я не сразу отошел от своих ложных позиций; я довольно легко и скоро убедился, что терминология моя никуда не годится, но я не замечал, что кроме терминологической путаницы во всей моей концепции была и политически недопустимая тенденция.

В промежуток времени между осуждением партией моих построений и Февральской революцией я несколько раз при встречах с Владимиром Ильичей говорил с ним на эти темы. Самый большой разговор был в Копенгагене в августе - сентябре 1910 года. Я приехал туда как представитель группы «Вперед» на международный конгресс II Интернационала, но в течение всего съезда я работал в глубоком контакте с ленинцами и даже по их поручению представлял их в комиссии по вопросу о взаимоотношениях партии и рабочих кооперативов. Личные отношения с Лениным у меня никогда не прерывались. В общем он относился ко мне снисходительно, а я всегда к нему с величайшим уважением. Поэтому во время наших разговоров на всевозможные темы мы очень часто беседовали мирно, и Ленин проявлял всю ту исключительную обаятельность, которую он умел внести в частные товарищеские отношения. Но когда мы заговорили о моих богостроительских домыслах, то Ленин превратился в очень строгого учителя и заговорил в самом резком тоне, не стесняясь в выборе выражений.

Мне кажется, что я и теперь могу передать с большей или меньшей точностью, что от него тогда слышал. По крайней мере то, что врезалось в мою память:

«Самое позорное в этой вашей позиции, - говорил мне Ленин, - это то, что вы действительно воображаете, будто делаете честь марксизму, когда называете его величайшей из религий, и будто вы чем-то украшаете его, когда, не ограничиваясь этим мерзейшим понятием - религия, еще при помощи разных ухищрений притягиваете туда и позорное слово «бог».

В то время как научный социализм есть нечто прямо противоположное всякой религии, в то время как всякий марксист является беспощадным борцом против религии, вы пытаетесь поставить социализм в одну шеренгу с религией, вы пытаетесь перебрасывать мосты через непроходимые бездны, которые отделяют материализм от всего хотя бы слабо попахивающего поповством.

Вот это непонимание, повторяю, делает ваши ложные шаги такими отвратительными».

Я пытался слабо защищаться и возражал: «Владимир Ильич, я думал, что социализм выиграет от раскрытия

его этической ценности, от того, что он будет представлен как полный ответ на все религиозные проблемы и, таким образом, как завершитель и разрушитель, ликвидатор всякой религии. Я думал, что так будет по крайней мере в глазах людей, которые, не будучи пролетариями, своими особыми путями ищут дороги к пролетарской истине».

Владимир Ильич с прежней жестокостью подхватил это мое возражение.

«А на что нам симпатии людей, которые могут проникнуться к нам любовью, только если мы навяжем на себя всякое зловонное тряпье старых вреднейших предрассудков, давно уже во всех своих редакциях, служащих одним из главных способов держать умы- масс в слепоте?»

Я помню, Ленин тут засмеялся, но отнюдь не дружелюбно.

«Нет, - воскликнул он, - такие люди с таким богостроительством не приведут к нам крестьянского медведя. Этот медведь их не пустит назад. Вы скользите от марксизма в гнуснейшее болото, и если вы не опомнитесь и уже не станет яснее в головах от того удара, который на вас обрушила партия, то, боюсь, вы не сумеете спастись от самой неприглядной судьбы, жертвой которой делались и до вас всякие неустойчивые типы, случайно забредшие в ряды пролетарской партии и потом потерявшиеся черт знает в каком-то историческом мусоре».

Я привожу эти гневные слова, ручаясь почти за полную их точность, именно для того, чтобы показать всю резкость и беспощадность осуждения Лениным моих религиозно-философских мыслей.

Collapse )
Май 1931

Полностью здесь: http://proriv.ru/articles.shtml/lunacharsky?lunachardky3#fn_to_1