mmikhailm (mmikhailm) wrote,
mmikhailm
mmikhailm

Шварц И.И. Два штриха. (Личные воспоминания об Ильиче).

Владимира Ильича я знаю с 1904 г., когда впервые попал в Женеву после побега с Якутки. В это время шли споры между большевиками и меньшевиками по вопросу о земской кампании, проще говоря, об отношении к буржуазии.
Большевики определенно указывали что следует обратить внимание на организацию революционных рабочих сил и быть подготовленными к самостоятельному выступлению и даже к захвату власти, а выступления буржуазии следует поддерживать постольку, поскольку они будут носить оппозиционный или революционный характер. Меньшевики же все сводили к подталкиванию буржуазии посредством рабочих петиций. И уже в этом споре в Ильиче сказался неуклонный революционер и будущий вождь.
Когда нам, рабочим, еще не окончательно определившимся, стало известно, что Мартов выступает с докладом об отношении к буржуазии, я отправился к Ильичу попросить его выступить содокладчиком по данному вопросу.
Я его застал собирающимся уходить, и чтобы не отнять у него время, я согласился изложить свою просьбу по дороге. Но и вот тут то я услышал такое, чего ни в коем случае не мог ожидать от интеллигента, хотя бы и вождя большевиков. На мою просьбу выступить против Мартова, т.к. для меня и многих товарищей рабочих вопрос об отношении являлся решающим в смысле определения своей внутри партии позиции, Ильич задал мне вопрос: «а знакомились ли вы с протоколами съезда и знакомы ли вы с тем, в каких мы с Мартовым отношениях были до съезда» и, получив утвердительный ответ, он сказал как отрубил: «раз так, то как же вы думаете, что после всего случившегося я могу выступать рядом с Мартовым, сидеть с ним за одним столом? Ведь я же человек». И дальше он еще много говорил, и это подтвердилось, что Мартов на открытом докладе будет говорить не то, что он говорит у себя в меньшевистском кулбе, а скажет то, что как раз мы говорили. Все это подтвердилось в действительности, и у меня, как у заводского рабочего глубоко в душу запал этот крик: «Ведь я же человек!» В трех словах я познал или вернее почувствовал революционера, который как бы соткан из любви к делу, которому он служит, и ненависти к тому, кто или что мешает этому делу.
Второй штрих, который я хочу отметить, имел место в Париже, после вторичного побега с Якутки в 10-м году. Тогда происходила переоценка всех ценностей, и нам большевикам приходилось уже и иметь дело с ликвидаторами, т.е. с людьми окончательно разуверившимися в революции, разрушавшими партию, разлагавшими рабочих. И в этот момент Ильич остается тем-же непреклонным борцом за лучшие идеалы пролетариата.
Когда на одном собрании кто-то из наших примиренцев крикнул Ильичу по поводу его непримиримости, что вокруг него пустое место осталось, что все от него отшатнулись, что он генерал без армии,— Ильич ответил ему так: «Плох тот генерал, который не умеет охранять знамя, когда армия по тем или иным причинам бежит с поля сражения»!
Как видите и в том и в другом случае Ильич остается самим собой, его ничто не может поколебать, ибо в нем, как в фокусе, сосредоточен коллективный разум и воля класса к победе.
И вот почему мы, рабочие, своего Ильича не только уважаем, нет мы его любим, и любим его даже тогда, когда нам кажется что он не прав. Тогда он вносит в наши души смятенье, ибо как же наш Ильич может говорить не то, что нам нужно!
И вот это то, что нам нужно, это коллективная воля класса выявляемая Ильичем и выдвинула его на роль вождя всемирного пролетариата. Ведь мы учились у многих и многих не менее видных теоретиков марксизма, как Плеханов, Каутский, Мартов и т.д. Но когда становился вопрос ребром, когда надо дать точный ответ на запросы рабочего класса, когда надо было бросить клич к восстанию,— мы обратились только к Ильичу, ибо все остальные оказывались только теоретиками марксизма, но не революционными марксистами. Ильич, наш Ильич — это величайший революционер нашего времени, сотканный из любви и ненависти. За эту любовь и ненависть, осуществляемые на деле, он достоин по праву названия вождя всемирного пролетариата.
Шварц И.И. Из личных встреч с Ильичем в Женеве. // Труд. М., 1924. №22, 27.01, с. 3.


Первая встреча.

Я познакомился с Владимиром Ильичем в 1904 году, когда бежал из Якутской ссылки и был вынужден уехать за границу, в Женеву. Попав туда как-раз после второго съезда партии, я старался разобраться в тех разногласиях, которые существовали после этого съезда между меньшевиками и большевиками, а чтобы не подпасть под влияние того или иного течения, я устроился на эмигрантской квартире. Этим я поставил себя в условия, дающие возможность присмотреться к тому и другому течению.
Вскоре подоспела земская кампания и это, можно сказать, облегчило мне выбор, к какой стороне примкнуть. В то время, когда Ленин намечал определенную тактику, в перспективе которой уже вырисовывалось вооруженное восстание, меньшевики, верные своему основному лозунгу, ставили вопрос о земской кампании в плоскость воздействия через буржуазию.
Помню, на одно из собраний, желая закрепить свои позиции, они притащили только что оправившегося от болезни Плеханова, но Плеханов был в своем выступлении весьма неубедителен, несмотря на то, что своим авторитетом и остроумием старался укрепить положение меньшевиков.
После этого знаменитого собрания я лично вполне определил свою позицию, твердо и бесповоротно примкнув к большевистской фракции.

«Ведь я же человек!»
Но у меня были большие связи как по эмигрантской квартире, так и среди рабочих, которые слепо шли за авторитетом меньшевиков, за Плехановым, Мартовым и другими. Мне во что бы то ни стало хотелось оторвать эти группы от меньшевиков. Как раз в это время Мартов делал доклад об отношении к буржуазии, и публика, которая как будто еще не совсем твердо определилась, ожидала, что на этом докладе произойдет генеральное сражение между той и другой стороной.
Многие товарищи, с которыми я беседовал, разоблачая меньшевиков, говорили:
— Пусть придет Ильич и выступит против Мартова по основному вопросу об отношении к буржуазии; кто победит в этой борьбе, на сторону того мы и станем.
Некоторые из товарищей-большевиков пошли к Ильичу и стали просить его выступить на этом докладе, но он отказался. Будучи тогда еще молодым членом клуба большевиков, я решил и от себя использовать свое положение рабочего, бежавшего с Якутки, просить Ильича выступить на этом докладе. Отправившись к нему на квартиру, я застал его одетым в пальто и собирающимся уходить.
На его вопрос: «Что скажете, товарищ?» — я заявил, что мне нужно с ним поговорить. Ильич предложил мне вести разговор на улице, так как он торопился в редакцию «Вперед» — газеты, издававшейся большевиками. Мы вышли. Я рассказал ему, что я бежал из Якутки, недавно самоопределился и стал большевиком, особенно, попав на собрание, где разбирался вопрос о земской кампании. Я указал, что у меня имеется очень много товарищей среди рабочих, не совсем еще определившихся, которые ставят вопрос так: «сегодня доклад Мартова: пусть Ленин выступит, пусть он даст генеральное сражение, и тогда мы определимся».
— Разве так можно определиться? — возразил Ильич.— Для того, чтобы определиться, нужно изучать протоколы съезда, изучать всю нашу литературу, вышедшую по поводу раскола, по поводу двух тактик, и тогда уже вполне сознательно можно и должно определиться.
Я, как мог, старался защитить своих товарищей, заявляя, что не каждому это удается, особенно же это трудно для рабочих.
— Ну, хорошо,— ответил Владимир Ильич.— Вы читали все протоколы съезда, вы знаете все разногласия, но известны ли вам наши прежние отношения с Мартовым, Потресовым и др.?
Я ответил утвердительно, так как знал, что Ильич, Мартов и Потресов совместно издавали «Искру», совместно вели борьбу против рабочедельцев.
— Как же я, после того, как мы были друзьями и вели вместе одну линию могу теперь, когда Мартов и вся компания нам изменили, стать с ними рядом и вести беседу? Как я буду выступать?.. Ведь я же — человек! (...)
Чувствуя некоторую неловкость после этих слов и опасаясь, что я его не пойму, В.И. сказал еще, что все равно Мартов ничего особенного не скажет.
— Он будет говорить и выставлять ту позицию,— сказал Ильич,— которой мы, большевики, собственно говоря, уже со второго съезда держимся; будет говорить о том, что мы будем поддерживать буржуазию, поскольку она будет выступать оппозиционно или революционно; другого же он говорить не посмеет, ибо будет выступать не в клубе меньшевиков, а перед аудиторией. Кроме того, там будут из наших Луначарский, Лядов, и будет кому ответить...
Словом, он старался меня успокоить. (...)
На этом заседании Мартов и выступил с теми речами, которые предсказывал Ильич. Получился конфуз: все ждали, что меньшевики выступят с чем-то иным и не будут повторять того, что говорят большевики, против которых они выступают. Меньшевики, желая спасти свое положение, стали задавать Мартову, как докладчику, вопросы: он на них отвечал, но публика, состоявшая из большевиков и студенчества, искавшая, где правда, начала громко разговаривать и быстро разошлась. Получился скандал...

Можно-ли объединиться с меньшевиками.

Вскоре к нам дошли вести о 9 января, о выступлении рабочих, о расстреле их, и большинство большевиков стало настаивать на том, что надо объединиться с меньшевиками, забыть разногласия и единым фронтом итти на штурм самодержавия.
Ильич и в этот момент остался верен себе, решительно отвергнув эту тактику в отношении меньшевиков.Наоборот, он всеми силами старался удержать нас от этого шага, и старался доказать и внушить нам, что меньшевики против революции, что мы должны самостоятельно наметить линию поведения и проводить ее. Но все же большинство из нас настояло на том, чтобы сделать первый шаг в смысле объединения. Было выдвинуто бюро, которое повело переговоры с меньшевиками об устройстве первого совместного митинга, на котором будут заложены основы будущего объединения, дабы быть едиными не только формально, но и по существу. Как человек дисциплины, Ильич подчинился этому решению, хотя и предупреждал, что ничего путного из этого не выйдет. Было решено, что на этом митинге от каждой фракции выступит по одному оратору и от большевиков был назначен Луначарский.
После выступления меньшевиков, бундовцев и еще кого-то, выступил Луначарский. Он произнес очень горячую речь, призывал к восстанию. Луначарский своей речью произвел большое впечатление на аудиторию. Меньшевики, желая спасти положение и верные своей линии, здесь же выпустили Дана, который неожиданно, хотя и в очень тонкой форме, стал полемизировать против Луначарского. Мы все возмутились: после того, как был уговор, что никакой критики не будет, что от каждой фракции выступит по одному оратору, обуреваемые самыми лучшими чувствами и стремлениями, чтобы объединить свои ряды и стать единой партией, ведущей за собой пролетариат,— меньшевики тут же, самым гнусным образом, изменяют нашему уговору. Мы сейчас же ушли с собрания и тут же все поняли, что прав был Ильич, говоря, что нечего и думать о том, чтобы меньшевики изменили свою позицию, думать о том, что можно с ними слиться, что они перестанут быть тем, что они есть.

Ильич и партийная дисциплина.

Вскоре после этого я уехал в Россию и с Ильичем мне пришлось увидеться только в 1910 году, когда я вторично бежал из Якутской области.
В это время мы уже имели фактический раскол между большевиками и меньшевиками. Фракции вполне определились. Это было уже после знаменитого объединенного пленума.
К этому периоду относится еще один характерный момент, который характеризует Ильича:
Мартов выступил с брошюрой под заголовком «Гасители или спасители» [точнее «Спасители или упразднители»], в которой в самой подлой форме называл большевиков бандитами, разрушителями партии и винил во всем их вдохновителя Владимира Ильича, подводя его под 279 ст. (карающую смертной казнью). Возмущенные этой брошюрой, не касавшейся принципиальных разногласий, а являвшейся просто гнусной клеветой, могущей служить хорошим материалом для охранки, мы на одном из заседаний поставили вопрос о том, что Ильич обязан выступить на публичном собрании и дать отпор меньшевикам. Сколько он нас ни убеждал, что с этими предателями нечего разговаривать после того, как они открыто себя определили и наметили уже ликвидаторскую линию, после того, как они сдали в архив диктатуру пролетариата и готовы были итти на открытую зубатовскую партию,— мы заставляли его публично выступить против них, что, конечно, являлось в корне неправильным.
Большинством голосов мы Ильича обязали выступить. Ильич сбежал с этого заседания. Целую ночь мы его разыскивали, но он только утром явился домой и слег больной в постель.
Тут Ильич сказался: он написал письмо, в котором говорил, что против нас всех он не пойдет и выступит, но все-таки указывал, что мы неправы, посылая его к меньшевикам, с которыми нечего спорить и бороться, ибо спорить можно с людьми, убеждать или переубеждать их, но не с предателями. Здесь сказался, именно, большевик. Здесь сказалось то, что характеризует и определяет нашу партию — дисциплина. Он готов был подчиниться большинству даже тогда, когда оно было неправо, и когда, собственно говоря, эта кучка эмигрантов не составляла партии или организации, которая может в порядке партийной дисциплины заставить это сделать. Но, именно подчиняясь решению большинства, даже и неправильному, он готов был это выполнить. Инстинктивно понимая свою неправоту, мы отказались от права большинства и освободили его от выступления против меньшевиков.

«Бывают моменты»...

Несколько позже, на одном из заседаний группы большевиков, кто-то из товарищей в полемике указал, что Владимир Ильич развернулся так, что вокруг него осталось чуть ли не голое место, т.е. что вчерашние отзовисты и вся эта публика отошли от нас. Ильич ответил знаменитой фразой:
— Что же, бывают такие моменты, когда массы по тем или другим причинам убегают с поля битвы, и тогда плох тот вождь или тот генерал, который, оставаясь в единстве, не может защитить свое знамя. Бывают такие моменты, когда надо оставаться в единстве, чтобы сохранить чистоту своего знамени.
В этих трех моментах с особой яркостью встает перед нами Ильич. Уже тогда Ильич вырисовывался именно таким, каким он был всегда — непримиримым вождем, не знающим сделок со своей совестью, идущим прямолинейно к своей цели, способным беззаветно любить и в той же мере ненавидеть тех, кто становится на пути к завоеванию власти пролетариатом. Этим, по моему мнению, и объясняется любовь, особенно среди рабочих, к своему вождю.

Взял здесь: https://ru-history.livejournal.com/4810220.html

Пы Сы
"Он готов был подчиниться большинству даже тогда, когда оно было неправо, и когда, собственно говоря, эта кучка эмигрантов не составляла партии или организации, которая может в порядке партийной дисциплины заставить это сделать. Но, именно подчиняясь решению большинства, даже и неправильному, он готов был это выполнить." - Интересно, а что ему ещё оставалось? Да, много уходило у Владимира Ильича сил и времени на то чтобы убеждать сторонников и бороться с тоже типа "нашими".
Tags: Ленин, Что делать?
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments